?

Log in

No account? Create an account
чуть-чуть.... Я прошу секундочку.. . Всё! Готов отвечать: ДА - Мне очень нравится посещать нудистские пляжи.
Однажды в Ниде, по неосторожности, я попал на женский нудистский пляж.. . И был шокирован красотой обитательниц этого райского местечкка; сам же я был в плавках.
" а, ну, ка быстро снимай свои шорты! " - услышал я громкий окрик со спины и оторопел от неожиданности.. . Признаюсь, что это был мой первый опыт посещения нудистского пляжа в Ниде и, тогда я ещё не знал, что в Ниде они раздельные: мужские, женские и семейные можно посещать строго по принадлежности к одной из групп.. . Обескураженный я отказался раздеться и ретировался...
Скорее всего, гоминиды были древними людьми с высоким уровнем интеллекта. Однако, потом, в результате инволюции, их плюсна изменилась: гоминиды утратили способность бегать, а вскоре и ходить выпрямив спину и опираясь на стопу. Зато у них развилась способность пястная; хватательные. В результате этого, в помощь пястным способностям у гоминида стал расти хвостик. Сначала он был маленький и смешной, поэтому у большинства из них ещё некоторое время превалировало в характере чувство стыда.
Гоминиды старались прикрываться - кто чем мог. Некоторые прятали хвостик в паху, но так же случалось, что этот атавизм незаметно вправляли через ректальный проход поглубже внутрь. Иные же из гоминид носили одежды в виде манто и пальто.
Из поколения в поколение хвостик продолжал расти и перестал помещаться. Тогда гоминиды утратили остатки стыда и стали приматами и лемурами.

Ангел в таблетке

Позавчера ночью я видел чёрную звезду и понял, как сознательно мы можем уходить из жизни тела... Это совсем другое... Нас учат... Нас готовят к переходу... Мы не одиноки... Это очень мотивирует на жизнь в теле, в этой рубашке для души, в которой мы рождены...
Да . Это было именно другое... Моё тело сковало чувство... которое для духа предназначенное было... Это был ночной сон, который в явь... Теперь я знаю, что однажды меня просто заберут из тела... Я буду всё помнить... ВСЁ БУДУ ПОНИМАТЬ Это было откровение... теперь я знаю - смерти нет... по крайней мере, для меня... Долго не мог на неё смотреть и отвернулся... Но мои учителя, мои кураторы и сопровождающие, они предлагали мне смотреть на звезду... Предлагали, но не обязывали. Моё тело опоясали широкие, толстые самозакрывающиеся ремни... И я начал слушать гул звезды... Он был особенный, вызывающий во мне первобытный страх... С одной стороны меня это сверхъестественное ощущение увлекало, но с другой стороны мышечные рефлексы тела, спазматические, спровоцированные страхом неизвестности, проявили себя во мне со всей неконтролируемой силой, на которую способен конгломерат ( сила, дух, душа, тело ); я рванулся, как олень попавшийся в сети... И понял, что силок затянулся - мне не вырваться живым.


- Проходите. Присаживайтесь...

- Можно я куртку сниму.

- Да, пожалуйста. - Повернувшись спиной к врачу, Саша стаскивал со спины куртку. -
Он собирался пальцами привести в нужное положение петельку на куртке, чтобы аккуратно расположить её у края воротника. Нанизывание на свободный выступ составило сет из дискретных отрезков объеденённых общей геометрией. Водружённая к месту куртка, обозначила в пространстве обоснованность и предзаданность возникшей ситуации, её подлинные суть и смысл. Происходящее могло бы показаться напоминанием, о медленно продвигающейся через проектор киноплёнки, диспозиция изображения которой отображалось в режиме slow moving. После тридцати таблеток парацетамола, которые он выпил за последние сутки, теперь всё у него получалось с такой особенно медленной скоростью. Рядом с курткой, воздвигнутой на отдельный крючок, декорацию врачебного кабинета сценографически украсил широкий мышиного цвета берет.
Пока вновь прибывший проделывал свои движения по размещению одежды, врач - молодая и весьма привлекательная, с умными, проницательными глазами, закончив составление амбулаторной записи, изучала его со спины. Она наблюдала очевидную заторможенность реакций пациента, и, тут же делала для себя вывод о том, что посетитель странноват, но состояние его ей показалось стабильным, тем более, что во внешности, вновь прибывшего, не наблюдалось явных признаков телесных повреждений, которые бы сразу характеризовали причину его прибытия на приём.
" Заболевание с которым он пожаловал - внутри? " - предварительно определила врач, - " ну, что же послушаем, что он будет теперь про себя врать ". - События происходили в отделении экстренной медицины центральной региональной больницы, способности которой восходили к оперированию ста разной сложности операций за сутки. Весь персонал, который годами подбирался, всё же никак не мог избавиться от предубеждённого отношения, не взирая на высокий профессионализм. Но это уже болезнь эпохи.

- Как, вы, себя чувствуете? Что с вами произошло?

- У меня очень сильно болит челюсть. За последние тридцать часов я выпил тридцать таблеток парацетамола, девять таблеток снотворного - названия их не помню, как - то на " экс ": диазепекс, и, одну таблетку ебупрофена.

- Ибупрофена,- поправила доктор.- С какого времени, вы, начали принимать парацетамол? С четвёртого июня?

- Нет, я начал их пить пятого, в четыре ночи первый раз, - Саша вспомнил, что четвёртого был день рождения мамы, но он так её и не поздравил. В тот день Владка послала его к чертям: с этого всё и началось, - " видимо она действительно сильна со своими проклятиями " - мелькнуло в сознании.

- Вы, понимаете, что парацетамол очень токсичен и, чрезмерное употребление этого лекарства приводит к дисфункции некоторых внутренних органов?

- Да я, кажется, знаю. Но у меня очень нестерпимая боль, - серый, землистый цвет лица подтверждал правдивость рассказчика; - я обратился пятого к зубному, но она сказала, что не будет лечить этот зуб, так как он в порядке, и, если я хочу, то мне необходимо к хирургу. Что мне ещё оставалось?

Он потупил взгляд и принялся пальцами на коленях ворошить и перебирать кипу бумажек, пытаясь составлять из этой кипы, всю последовательность истории своих злоключений.
- Вот, чек об оплате посещения зубного. Вот, аннотация к антибиотику далацин, который прописала зубная доктор, - Саша стесняясь перекладывал листочки с колен на самый краешек стола, чтоб врачу было лучше видно. - Это стомотологическая поликлиника на Уус - Садама. Вы, знаете там есть медикум центрум?- продолжал прояснять ситуацию Саша,- имя врача Кадри Калев.
Симпатичная особа бегло взглянула на задокументированное свидетельство его действий. Хотя, оно было и косвенным во многом, но всё же выглядела достоверным. Не отвечая на его вопрос знает или нет она поликлинику на Уус - Садама, или не знает, ведь, знать была не обязана, - поэтому, просто, добавила:
- Можете оставить все эти бумаги пока у себе. Сейчас они мне не нужны.
- Ааа - направление от семейного?- заволновался Саша. - один лист врач всё же выбрала для себя:
- Его я оставляю пока себе,- заявила симпатичная доктор.
Саша, находясь под впечатлением её женского очарования, увидел, что к планшетке с прищепкой, прикреплены два листа А4, один из которых был ему знаком: это было направление, три часа назад полученное им, от семейного доктора Бориса Эдуардовича. Который, узнав о тридцати дозах парацетамола, единственно, произнёс:
" Привет с того света! " - и тут же распорядился, чтобы бессменная ассистентка и секретарь Ира распечатала на принтере направление в отделение челюстно - лицевой хирургии.

- А сейчас, чем мы можем вам помочь?- поинтересовалась особа с умными и красивыми глазами, от чего Саша снова смутился:
- Я зашёл попросить какое- нибудь обезболивание,- смущённо процедил он не глядя на врача - потому что мне необходимо куда - нибудь доехать. Но я не понимаю, как мне теперь дожить до утра.
У привлекательной особы был очень проникновенный приятный голос, который теперь зазвучал с некоторым удивлением в интонации:
- Вы, сейчас чувствуете боль?- поинтересовалась врач.
Саша приподнял глаза на уровень её взгляда, и ещё раз удивившись её красоте и очаровательному обаянию, которые источала из себя молодая врач, искренне признался:
- Когда я сейчас с вами разговариваю, то я боли не чувствую совсем.
После его признания, с проницательным взглядом особа, мгновенно что - то уловив, решилась на какое то действие. Это отразилось едва уловимой для внимания искринкой во взгляде. Она произнесла лаконично и более, чем отчётливо, как бы настаивая на исключительности случая:
- Я не могу сейчас самостоятельно принять решение, мне нужно кое с кем переговорить. Вы, сможете здесь посидеть некоторое время один?
Располагаясь на кожаном кресле с подлокотниками цвета кофе со сливками, Саша принялся ждать. Теперь он осматривал кабинет для приёма посетителей и погружённо уносился мыслью.
После тех последних слов врача, он подумал о том, что вероятно, они даже между собой и не понимают друг другу, лишь улыбаются в ответ, весьма трогательно, ну, как бы разом уведомляя самих себя о чём- то для них теперь обоюдоважном; это как интрига, которая вяжет собою участников, возбуждая интерес к продолжению. Обаятельная особа, направляясь с планшетом в руках в сторону выхода, ещё раз одарила своего посетителя взглядом удивительного излучения глаз, и как бы сразу исчезла, оставив Сашу погружённым в раздумье, преодолевающее неизвестность. Он пронзал своим сознанием, истончившимся в иглу пронзительного интереса, происходящее, пытаясь заглянуть в создающееся теперь, где - то за гранью будущее. Которое теперь вновь становилось видимо, и, подпитывалось из источника, происходящих изменений: так формируются очертания судеб, правда, не все об этом знают. Одновременно прислушиваясь, к невидимому движению и течению внутренней жизни, ему думалось уже легко о том, что попадая в ситуации, когда что- то действительно решается, чувство боли, во- первых, становится сносным, во- вторых, терпимым. И даже, казалось бы, понимание делается особенно отчётливо ясным, то понимание, о котором можно сказать: " Вот именно теперь проявляется и существует некое пространственное качество, такое особое свойство, умеющее растворять, скованное железными зубами чувство боли. Оно тягучее, как ровный и мощный водный поток, и, растворяет всё инородное, чуждое, вредное не хуже сильного обезболивающего лекарства. Если бы всегда так жить, чтоб всё время чувствовать и понимать, как что- то по настоящему меняется, то тогда никакая боль не может быть препятствием для живого ощущения и мысли, отображающей это ощущение. А, что ещё нужно для полноты счастья, когда есть способность жить, ощущать и думать? ". - Такими мыслями наполняясь, Саша аккуратно, почти нежно коснулся самости, яркой и ясной отчуждённости от всех других прочих онтологических сущностей, от всех прочих иных людей, которые оставались за пределами этого кабинета, и, ничем, ну, совсем ничем ему не были обязаны.
Она появилась так же естественно внезапно, возникнув из неоткуда, как и прежде исчезла:- Вы, можете следовать за мной?
Они вышли и прошли через помещение, где находились ожидающие приёма. Он, единственно, бросил взгляд в сторону, где вальяжно расположившись на трёх сиденьях ожидал задержанный. Рядом с ним с напряжённой терпеливостью, по обе стороны от задержанного стояли два полицейских, мужчина и женщина. Теперь они проходили мимо стеклянного ограждения, за которым были две регистраторши: одна молодая и симпатичная, другая в возрасте и ничем непримечательная во внешности, как ему показалось.
Сашин номер был 4168. Ему не повезло попасть на молодую, которая совершенно была настроена отказать ему в приёме, отсылая его к зубному - зубному, который был на другом конце города и через два часа закрывался; в любом случае он бы не успел. Саша очень не любил в себе, те качества, которые подталкивают к настойчивости, решительным действиям. По опыту он знал, как это всё может перерасти в управляемую жестокость. Он вспомнил, как ещё пять минут тому назад положение и в этот раз, ну, просто- обязывало исчерпать все возможности, чтобы остаться в формате общего потока. И он стал объяснять тогда, и настаивать своею интенцией. Сопротивление было сломлено: " В конце- концов я не врач ",- призналась, переставшая сопротивляться молодая и симпатичная регистраторша. Наконец, предложила оплатить за посещение, и заполнила сопроводительный лист, так он попал на приём. Они прошли дальше, и теперь, Саша только мельком взглянул в сторону регистраторши, постараясь не отстать от привлекательной особы. Он всё ещё находился под её чарами и ощущением её покровительства. Их путь следовал по длинному коридору в конец которого как- то совсем не хотелось смотреть, и он смотрел себе в ноги. Обутый в ярко- зелёные кроссовки Nike, кстати, на этот раз очень удобные, он бесшумно и мягко ступал по разноцветным широким полосам, аккуратно выстеленного и подогнанного друг к другу линолеума, который был из рулона и разной ширины. Это увлекло его внимание и, вновь, погрузило в задумчивость. Всматриваясь в подогнанность, он стал припоминать последнюю встречу с мамой. Их разговор был похож на разговор, окончательно обидевшегося ребёнка, и, терпеливой матери, которая тоже не могла до конца скрывать свою досаду и разочарование от несостоявшихся надежд, порушенных ожиданий. Ощущение было о невозможности вернуться, которое эклектично сливалось с отчаянной решимостью не возвращаться. Периодически открывались широкие двустворчатые двери, сделанные из толстого стекла и помещённые в элегантные металлические каркасы, давая возможность продвигаться по пути следования вперёд.
- Сынок, почему, ты, не хочешь приехать?- спрашивала мама,- мне очень нужно тебя повидать.
- Мама, я всегда тебя бросаю, когда тебе очень нужна моя поддержка. Как, ты, думаешь- почему я так поступаю?
- Потому что ты всегда занят, или у тебя нет возможности.
- Мама, ну, опять ты начинаешь. Ведь, в последнее время хорошо жили. Я отдельно, ты, тоже... отдельно. Ну, зачем начинать всё заново?
- Сынок, мне перед людьми неловко, что при живой матери сын не желает о ней позаботиться.
- Мама, ну, перед какими людьми? Опять, ты, всё сочиняешь. Врать- то зачем?
Так почти незаметно они оказались внутри просторного прямоугольного помещения, с низконавесающими плоскостями. Функциональное ощущение и атмосфера внутреннего пространства этого помещения конструировались с помощью сопряжения полиморфной геометрии стен, потолков, инновационной мебели, аппаратуры и специального, видимо, предназначенного для медицинских целей оборудования. Повсеместное расположение с определённой заданностью предметов и коммуникативных систем, через трубы, трубки и всевозможное разнообразие профилей незамедлительно, но могущественно властно влекло сознание в те процессы и интерпретации событий, которые проявляли себя вовлечённостью в орбиту этой обособленной, изолированной от внешней среды действительности, которая себя обнаруживала ощущением непроявленной пока, но пульсирующей, сущей динамики. Относительность жизни, внезапность её- здесь, внутри, в пространстве подвижного четырёхмерного куба, с заковыристым названием ромбододекаэдр ощущалась особенным, похожим на откровение способом. Все обитатели куба с уверенным совершенством существовали и динамично функционировали в пределах заданной геометрии. Динамика и ритм через физическое ощущение стучались отсюда во все усюды. Это был центр маленькой искусственной вселенной. И ничего иного не оставалось, как впустить её в себя.
- Возьмите немного в сторону. Сейчас к нам уже подойдут,- услышал он призыв, находившейся с ним рядом привлекательной сопровождающей. Он обратил внимание, что теперь в ромбододекаэдре молодая врач сделалась прозрачной, светящейся голубоватым, приглушённым изнутри свечением. Вскоре к ним подошли. Это были люди, или существа похожие на людей. Некоторые из этих людей были в идентификационных одеждах, остальные в костюмах из светло- зелёного угле- пластика. Подкатилась на колёсах многофункциональная кровать- рама, выстеленная ослепительно голубым бельём, хотя ему показалось, что подплыла.
- Снимите вашу обувь и ложитесь,- услышал он, и принялся покорно, но с наслаждением развязывать нефритовые шнурки на неоновых кроссовках. Куртку и мышиный берет он бросил в ноги прокрустова ложа, и приняв горизонтальное положение поверх оных, сомкнул веки.
Он почувствовал, как к нему доносится во внимание некий внутренний монолог: " Моё сознание, оно запечатанное в капсуле, но струится. Оно приобретает способность прочувствовать, что времени нет, песок в часах иссяк - это коней времён. Удаётся проникать сквозь временное ощущение, уноситься быстро сквозь туннель. ",- Было не понятно чей это монолог, как он мог звучать в голове, но поражает увлекательность форм,- " Интересно то, что в человеческой стопе есть всего одна косточка " , - прозвучал мужской тенор, - " одна единственная небольшая косточка, размером со спичечную коробку, и связка, которых нет у приматов ",- Вот, это, действительно, интересно! Саша оживился.- Он увидел, как капсула с запечатанным человеческим сознанием движется очень быстро по туннелю к тому месту мира и человеческой истории, где образовалась эта удивительная косточка человеческой стопы. И вот, он визави перед его предком, который выпрямляясь встаёт на ноги и, превозмогая дискомфорт и боль, делает первые шаги. И вдруг побежал. Саша видел себя бегущим с ним рядом, но не понимал куда они бегут. Темп всё нарастает. За спиной чувствую слышится чей - то храп, чьё- то хриплое и могучее дыхание. За ними гонится догоняя, зверь. Это дикий клыкастый вепрь... Всё в ультра-фиолетовом тумане. Поднимается солнце. Оно большое. Огромное. Радиация очень сильная. Но удивительно, что это совсем заботит, и не беспокоит. он способен жить. Он осознаёт, что в нём живёт другое существо, которое не он. Он закончился вчера, перед тем, как сделаться капсулой "
- Как, ваше имя?
- Александр.
- Ваша фамилия?
- Пехонько.
- Ваш возраст.
- Сорок восемь, то есть пятьдесят. Кажется, пятьдесят пять.
В это время Саше, через уже установленный, венный катетер, который на внутреннем сгибе правого локтя уже пропускали в кровеносную систему раствор, содержащий далацин. Это делалось для поддержания метаболизма, для наполнения активным кислородом кровеносной системы. Раствор глюкозы с активными ионами наполненный электролитами перерабатывался митохондриями- извлекая аденозинтрифосфат, главный источник энергии организма. - Извините, у меня что- то с нервами сегодня. Я не в порядке,- его трясёт мелкой дрожью. Затем крупной. Раствор вымывает из кровеносной системы, примыкающей к тканям, парацетамол. От этого сразу же становится нестерпимо больно. Глаза наливаются и лопаются. Слёзы. Плакать стыдно, но что кроме этого остаётся?
Две очень молодые и красивые сущности женского пола, вьющиеся вокруг, да около. Недоумевают:
- Что за пациенты сегодня странные. Один страннее другого.
- Успокойтесь. Потерпите. Вы же мужчина. Теперь скоро будет легче.
- И ещё думают, и даже говорят о том, что они нас умнее.
- Послушайте. Вы слышите? Успокойтесь. Потерпите. Вы же мужчина!
- Я вас слышу
- Теперь скоро вам будет легче.
- Не говори ему ничего. Он нас не понимает, или не слышит.
- Он, что дементный?
- Очень может быть, что он поэтому и находится здесь-
- Послушайте! Вам достаточно одной таблетки,- Саше суют к самому носу лекарство - таблетку и стакан с водой. Он изгибается, чтоб запрокинув голову перорально принять болеутоляющее. Таблетка попадает в ротовую полость и, подхвачена потоком воды, сносится в гортань и в пищевод. Далее она продирается через сокращающиеся мышцы вглубь. В результате энергоэффективности мышц пищевода таблетка соскользывает по направлению к желудка и, вдруг- зависает на самом краю большой красно- лиловой пищеводно- желудочной грыжи, расположенной сос стороны, гоняющего кровь сердца. Грыжа огромная- размером с кулак боксёра- средневеса...
- Раз. Два. Три. Четыре,- Когда рефери успел открыть счёт. Саша стоит на ногах, но боль внизу живота не позволяет выпрямиться. Он озирается по сторонам и пытается сообразить, но не может взять в толк о всей щекотливости ситуации: ему отсчитывают нокдаун. Однако, от был уверен, что пропущенный удар пришёлся в запрещённое место - ниже пояса. Где тут справедливость судей? Голова гудит от пропущенных ударов. До конца поединка остаётся минута.
- Шесть. Семь. Восемь, - рефери не прекращал свой счёт.

Jan. 2nd, 2014

Tout le monde est une scène, et tous les hommes et joueurs de femmes simplement

Видимость

Магила КлимтаКогда Немёд Янеж пришёл к отцу, то он, как обычно был очень уставший и обессмысленный завершившимся днём. Он не сразу вошёл в комнату в которой царил полумрак. Освещение было тусклым от единственной лампочки на высоком потолке. За окном комнаты жила и осуществляла своё предназначение глухая, промозглая, давящая своим весом на город ночь. В комнате, однако было тепло. Янеж приглядел себе местечко, куда бы присесть у пустого стола. Прошёл к месту, но не переставал прислушиваться к внутреннему ощущению, он ловил нотки неудовольствия со стороны, но, кажется, все обошлось на этот раз. Старик оставался на своем месте. Можно было воспользоваться моментом и присесть вблизи старика, чтобы передохнуть и переключиться мыслями на другое.
Дело в том, что его только что выгнал охранник. Этот самодовольный прыщ самым грубым образом предложил ему заткнуться и убираться вон. К концу дня это было неприятно, но нужно было действительно убираться и не придавать большого значения всему тому, что исходило от этого выжившего из ума полу-трупа, который, определённо, мнил себя очень важной персоной. Вот, он и убрался из неосвещённого помещения на освещённую полу-площадь перед зданием: городские власти находили средства для освещения - этого требовал закон.
Старик был полуслепой. Он сидел на жестком табурете, который стоял рядом с мягким креслом и, казалось, что не догадывался о том, что можно разместиться удобней, с большим комфортом.
Янеж молча присел на стул у стола. Оба молчали. Не было темы. Всё уже давно было переговорено. Ничего нового, или перспективного не намечалось в глухом молчании, кроме ощущения разрыва, бессвязного, похожего на отсутствие переплетения. Просто, что-то гудело из тишины, видимо, это был тихий треск от лампочки: ток подавался на нить накаливания неравномерно, и, она периодически почти гасла.
Старик сидел, сложив пальцы рук так, что руки образовывали единое кольцо. Большие пальцы его пястей совершали вращательные движения по орбитам один относительно другого по кругу. Он смотрел перед собой в одну точку и, наверно, представлял себе что-то такое о чем ведомо было единственно ему: " Значит, ты с работы ", неожиданно заключил отец, - " Да ", - ответил Янеж и опять воцарилась тягостная и бессмысленная тишина, все-таки сообщавшая своим провисанием о том, что все в этой жизни обречено на угасание и распад, но есть какая-то сила, которая заставляет всех людей совершать некоторые телодвижения обдуманные, или не до конца подготовленные, но вынужденные, поскольку время неумолимо утекает и требует принятия решений и действий.
Только камни, в отличие от людей, наверняка знают, что они мертвы, но они молчат об этом. Люди же надеются, что они живы, хотя, скорее всего это их особенное заблуждение свойственное людям, поглощённым и охваченным всемирной иллюзией.
Возвращение Фреди

Кассир Симёнов ходил на работу регулярно, но всегда с опозданием. Филарет Дивонин неустанно советовал ему вообще перестать ходить на работу: он утверждал, что хождение на работу это первейший признак невежества: Чушь это, так как весь мир, итак, воокруг нас крутится и от того всякая в нем участие бесполезная и даже вредоносная суетность - с апломбом, надоедливо зудел Филарет, бывший дьякон, бывшего Никольского прихода катакомбных старообрядцев.
По вечерам они собирались у Семёнова к застолью: Смотри, как кровь - то на свету играет, - указывал Семёнов на свой бокал, - прям резвится вся, да искрами переливается, - воодушевлялся он. Да уж, живая кровушка, - констатировал дьякон, и, прикладывался к своему бокалу, осушая его залпом, -хороша, однако. Свежачок, - завершал тираду Семёнов, громогласным кряканьем: ух! как хороша сегодня, кровь, - от чего сразу расцветал и розовел его землистый, обычно, и смурной вид лица, при этом оскаблясь, он, ненароком обнажал клыки. В туманом, в нетрезвом блеске маленьких, близко посаженных друг к другу свиных глазках, выплясывали тарантеллу чёртики.
Однажды кассир Семенов шёл в сторону библиотеки. В его руке была книжка Скитальцы Кнута Гамсуна, которую он так и не прочитал за целых полгода... На перекрёстке, по обыкновению, он остановился, но не надолго. Взглянув по направлению движения автомобилей, он увидел красный сигнал, но и по направлению пешеходов был такой же красный сигнал. Автомобилей на перекрестке не было и это вопиющее несоответствие в регулировке Семенов не задумываясь преодолел и стал переходить улицу. На противоположной стороне дороги стояли в нерешительности две старушки, которые были свидетелями отчаянного правонарушения: они засомневались и стали переговариваться. " Посмотри по сторонам ", - сказала более главная своей подружке, на что та посмотрела, слегка поворачивая шарниры старой шеи, и оживившись отвечала: " Да нет там никаких машин ", - в это время Семенов почти пересек половину дороги и в душе посмеивался над нерешительностью юных правонарушительниц ПДД, которые все же отважились и начали переходить на красный. - На красный переходят, - миновав старушек мечтал Семенов, - вы, у меня скоро все на красный ходить станете, - злорадствовал он.
Утром в комнате было холодно: Семёнов еще раз приложился к бутылке, - это было уже в третье прикладывание, и, как обычно он отсчитал пять глотков прежде, чем отринуть горлышко ото рта... В гортани обожгло и, некоторое время ощущалось послевкусие особое, пикантное, но с впечатлением целостности, одним словом, никак после водки, когда просто оргазмирует тело при усвоении, а тут все же мысль сопутствует и ощущение о том, что напиток благородный, из Франции ( девушка была француженкой ). " Перебор. Пора в койку ", - нейроны ежесекундно умирали уже не сотнями, а целыми колониями, тысячами, сонмом. Но он ещё вскрыл два авокадо, прежде, чем провалиться в тяжёлое, без сновидений небытие. В углу, беспорядочно разбросав ноги в стороны, валялся неубранный труп дьякона: штанов на Филарете не было.

ПОДСКАЗКА. - Преподносит Семенова автор, однако, как кассира... Кассир - вампир; вампир - кассир - рифмуется, одинаковое кол-во гласных и согласных, которые расположены в одинаковом порядке...
В наше время такое часто можно встретить, что некто ведёт двойную жизнь, так сказать, официальную ( публичную ) и вторую, другую - тайную и преступную..., которая разнится с официальной, как бы это выразиться более точно? - одним словом, много нечисти таится во мраке некоторых, тщательно скрываемых от общественности душ. Но даже и такие окаянные и безвозвратно потерянные для добра души ищут своего оправдания, и, если такое возможно представить, понимания среди окружающих.
Вспоминаю, - не знал как избавиться от эрекции: пришёл на пляж в Английском парке Мюнхена с моей итальянской подругой.... Посидели на поляне, в центре: было предобеденное время, будничный день и народу почти не было. Я был очень возбужден и был без плавок, но моя спутница была лишь топлесс... Мы сидели друг напротив друга, и прижимаясь обнимались, но на большее я не смог отважиться от чувства стыда, переполнявшего меня, и, потому специально нырял в холодную речку, протекающую по парку, чтобы член опустился....Но он так и стоял по - предательски...

Ага. И только я вынырнул из реки в полной безнадежности, что член не опускается, как ко мне тут же прицепился работник советского консульства в Мюнхене; он был мне немного знаком... Я прикрывал член руками и невпопад отвечал на его расспросы; оказывается он наблюдал за нами, а моя итальянская подруга сидела вдалеке, посреди травяного корта, типа поляны и была только топлесс... Наконец, измучив меня он сжалился надо мной, намекнув, что понимает моё неловкое положение. Вернувшись к моей девушке, я был так обескуражен, что так и не решился ей предложить снять трусики, не смотря на её уверения о готовности с ними расстаться, если я выражу мое согласие по этому вопросу...
Губки

Аn old English proverb says: а man without history is like a tree without roots


Однажды, в конце литургии на богослужении, когда исполнялся акафист, то я услышал и разобрал слова хора, певшего о причастии разбойника и именно в этот момент я догадался, что ангелы Божие призывают и гласят о моём Причастии, о моем таинстве Евхаристии, и, превозмогая инерцию и стыд я двинулся к заветной чаше с телом и кровью Христовой. Когда же я шёл к Святому Причастию, то слышал уже страшный вой Акафиста надо мной - о разбойнике, которого почему-то допускают к Причастию Господнему: " Приими убо и мене, Человеколюбче Господи, якоже блудницу, яко разбойника, яко мытаря и яко блуднаго, и возьми мое тяжкое бремя грехов... " - и я шёл между людей своей странной, кривой дорогой, как за соломинку хотел уцепиться, за веру, что Он так благ, что примет меня в любви Своей безграничной, таким какой я есть воистину, со всем моим страшным багажом - моей жуткой историей про насильника и про убийцу.



Сам я был тоже солдат тогда и через несколько дней меня настигло возмездие. Поздно вечером на вокзале в Вильнюсе ко мне привязался гомосек и он меня соблазнил выпивкой и едой: я был очень голодный и хотел выпить водки. Это пролог.

Да. Просто я служил в спорт-роте и мог выходить в город, чтобы чем-то там заниматься... И я стал почти ежедневно приходить на вокзал и клянчить деньги у солдат, которые тоже были на вокзале, чтобы ехать по своим разным направлениям. Иногда, я приходил в гражданской одежде - это было нарушение режима, но из нашей роты солдаты этим пользовались, пользовался и я. В то время, мне, просто, нужны были деньги... Просил я, по обыкновению, не много: один рубль, или два. Но тот парень, которого я в дальнейшем обокрал был очень въедливым и на мою просьбу подарить мне рубль у него появилось желание выяснить мою личность. В итоге, меня это смутило и я ему решил навредить. Он тогда зачем-то прикинулся человеком, который не умеет пользоваться камерой хранения и мне пришлось ему показать, как это делается... Почему он не захотел пользоваться своим секретным кодом? я до сих пор не знаю. Он сам попросил меня установить для него секретный код на камеру хранения, куда и сложил весь свой багаж. В дальнейшем, когда мы расстались, я не мог уже удержаться от искушения, чтобы его обокрасть. В итоге, я его обокрал; а он, ведь, ехал после отпуска в воинскую часть и вез собой много подарков для друзей... Все это я забрал себе.
Ссоры между нами не было никакой...
Помню, что он был очень высокого роста и, даже, очень красивой внешности солдат... Назвался жителем Паневежиса. Но стал проверять мои документы, такой недоверчивый, право, думал что я его обманываю? - я специально показал справку и пропуск о том, что я являюсь солдатом спортивной роты, - ничего не скрывал. Мне уже и не нужен, в итоге, был его рубль, но теперь никак не мог от него отвязаться, чтобы не испортить впечатление. Потратил на него несколько часов времени... Он даже проводил меня почти до самого автобуса, - такой недоверчивый; хотел удостовериться, что я действительно должен ехать в Эстонию: так как я его уверял, что мне не хватает одного рубля, чтобы купить себе билет для поездки к матери, которая нуждалась в сложной операции. Пришлось и билет даже при нём покупать, чтобы вся моя легенда была подлинной. А потом, когда я уже тайком прокрался к кассе, чтобы сдать этот билет, только и думал о том, чтобы случайно этому солдату на глаза не попасться. Да, бог миловал. Сдал я билет и все потерял, что у него просил и даже больше: ведь, при возврате билета не всю сумму возвращают, но часть удерживают. Всё это меня взбесило, в конце концов, и, в итоге, я обошёлся с ним нечестно. Да. Я похитил у него радиоприемник, несколько бутылок Черного Рижского бальзама, бутылку водки, кожаные перчатки, которых у меня никогда в жизни до той поры не было и, килограмма три очень вкусной буженины; ну, и сам портфель в котором все эти несметные богатства хранились.
Когда дело было сделано, то все это я притащил в спорт-роту и стал всех угощать, не скрывая о том, что я совершил преступление... Солдаты спорт-роты угощение мое приняли, но как то, чтобы не обидеть, без энтузиазма и без душевности, скорее, и по инерции более. И отнеслись ко мне двояко, помню: чувствовалось, что они не поддерживают мировоззрение разрешающее поступать преступно, чтобы добывать себе разные необходимые для жизни ценности, чем не мало меня удивили и озадачили. Но настаивать я не стал, и, в итоге, остался в одиночестве, напился до потери сознания и заснул, так и не раздеваясь плюхнувшись во всей одежде и даже с обувью на мою кровать. В роте в ту ночь, кажется, никто кроме меня и не ночевал: все местные были, так по домам и расходились к своим семья да к родителям...
Утром я проснулся с трудом. Голова была тяжёлая. В роте было место для умывания. Я прошел в комнату с умывальниками и глянул на себя в зеркало: губы мои были все чёрные от Черного Рижского бальзама. С трудом отмыл лицо.
Буженина была съедена, водка и бальзам выпиты. Как я умудрился выпить два литра крепкого алкоголя? - Ума не приложу... Спасла тогда моя совесть... Она у меня пробудилась лишь в 1991 году, то есть спустя семь лет после этого незначительного эпизода из моей биографии. Вот, тогда я и стал испытывать настоящие угрызения совести, которые, в итоге, меня очень сильно изменили - и сделали тем, кем я теперь являюсь...
Хотя, я не стыжусь обращаться за консультациями и к психологам и к психиатрам, так как иногда чувствую необходимость в коррекции моего психологического диагноза; но, не смотря на мою активность и лояльность в отношении к психиатрической науке, мой диагноз - нормален, дееспособен... У меня нет высшего образования... и нет высокого уровня владения государственным языком, чтобы я мог конкурировать на должность инженера, например. Мой удел по судьбе - это трудная жизнь простого рабочего низкой квалификации. Или санитара больницы, теперь уже, и то только благодаря тому, что я получил в прошлом году удостоверение о том, что прослушал курс ухаживающего медицинского учреждения.
Ах! Самое интересно из этой истории: как я попал в лапы гомосека... Это случилось где-то через месяц...
Меня таки отчислили из спорт-роты за то, что один сержант не мог мне простить моей истории с кражей у этого солдата, которую я не скрывал, по простоте душевной, но и потому, что я ещё украл в тот же период из спортивного зала шерстяной, спортивный костюм одного из солдат, который не был в спорт-роте, но приходил тренироваться в боксёрский зал и хранил, оказывается, свой костюм прямо под помостом на котором был сооружен и установлен боксерский ринг... Очень мне нужен был этот костюм тогда для моих спортивных занятий, или мне это так только тогда казалось, что очень нужен. Мне так понравился этот костюм тогда, который бесхозно валялся и очень долго под рингом, что однажды я, просто, его вытащил от туда и примерил на себя, ну, и забрал себе...
Всё показывало на меня, что, именно, я забрал себе этот костюм и терпению некоторых солдат в роте настал конец... Но прежде, я, действительно, уехал на несколько дней в Эстонию, чтобы посетить мою мать, которой сделали полосную операцию по удалению большой опухали из брюшной полости... Разумеется, покидать расположение воинской части на несколько дней я не имел право и этим случает воспользовались, чтобы на меня донести командиру спорт-роты, которого я даже и в глаза никогда не видел ни разу, хотя, жил уже в роте несколько месяцев...
По приезду из Эстонии мне объявили, что я отчислен и теперь буду должен отправляться из Вильнюса в посёлок Нивенское под Калининградом, где был дислоцирован полк вертолётчиков, в котором мне и должно было продолжить прохождение воинской службы...
Мне выдали справку в канцелярии спорт - роты о том, что мне предписано в течении трех суток прибыть в вертолётный полк и я покинул расположение роты...
Вечером я прибыл на ЖД вокзал Вильнюса и стал думать: ехать мне сразу в Нивенское, или воспользоваться допущением в 72 часа и приехать ещё раз в мою родную Нарву, чтобы повидаться с родителями, и, потом уже мне предстояло служить безвылазно в воинской части, в огромном гарнизоне долгие 14 - 15 месяцев до полного увольнения в запас...
Время было ещё такое, что ходили трамваи, хотя, и было темно, но я решил прокатиться на трамвае, чтоб подумать смогу ли я решиться и не поехать в предписанное место службы, а сделать крюк в сторону Эстонии и, тогда уже, через Ленинград вернуться в воинскую часть, из которой я и попал в спорт-роту.
Я стоял на конечной возле вокзала и ждал когда подойдёт трамвай... Была зима. Всё было снежно и бело в сгустившихся сумерках... Тут -то ко мне и подвалил этот гомосек... Он не скрывал своих отвратительных сексуальных наклонностей и я ему тут же признался, что разобью ему весь его буден в хлам, если он от меня не отвянет...Кажется это его немного остановило; тут подошел трамвай я залез в вагон и постарался успокоиться, но вскоре нарисовался этот поганый сучий сын посланник Сатаны и Ада. По крайней мере, я так об нем и по сей день, а не иначе думаю.
Мне было противно присутствия этого негодяя и я был, просто, взбешен, но он опять меня стал уговаривать и даже позволил себе дотрагиваться до моего колена и залезть рукой под толстую солдатскую шинель, такой шустрый был и въедливый. Я угрожал ему нешуточно, что вырублю его сразу, если он ещё раз позволит себе такую выходку... Он опять несколько дистанцировался и стал соблазнять меня тем, что у него для меня припасена бутылка водки и целый жареный бройлер и прочие яства... И моя психологическая защита получила брешь... В ум закралась подлая мыслишка о том, что можно и перекусить у этого придурка, а топом даже и дать ему в рот отсосать... Парень я был совсем уж неискущенный в области сексуальных отношений: до армии у меня было всего три контакта с девушками, и то разовых, а возраст в 20 лет особенный: мой организм прямо так и пылал мужским и физическим здоровьем, тем более, стали приходить на память отрывочные воспоминания о слухах и рассказах о том, что парни дают иногда опущенным гомосекам " на клык " и это, как бы, не является зазорным для здоровых и уважающих себя парня. " Почему бы и нет ", - мелькнуло в моем неприкаянном мозгу, - а, он умолял меня, чтобы я его пустил погреться - то есть просто подержать меня через штаны; пощупать мой член, так он мне свое желание обрисовывал. И я сделал ему одолжение, потому что почувствовал, что хочу кончить этому слизкому негодяю в рот... Но все-таки я не прекращал ему угрожать и крутил перед его подлым рылом моим увесистым, видавшим виды в потасовках и кулачных боях кулаком; делал страшные гримасы, и всячески хотел его унизить моей риторикой, чему он совсем не противился и соглашался со своим положением опущенного ничтожества. Видать, это меня в итоге и подкупило, и сгубило...

Погибаю почти

1.

Почти погибаю из-за её отсутствия. Мне мерещится, что я грязен, не очищен, перепачкан проклятиями, как гончар глиной - это компенсация за былое.
Пусть, любовь и весенний, медный, трубный звон призывает зверьё к активности, чтобы создавались пары, рылись норы, плелись гнёзда! - восклицаю я, затем успокаиваюсь, оседаю, и, уже теперь с осознанием своей неприкаянности, пытаюсь представить звёздное небо над головой и колеи, какие оставляет пара деревянных колес крестьянской телеги. Я отчётливо вижу, как скорбный мерин, влачащий телегу, часто поскальзывается: ему зашибает задние ноги и от этого он неистово пытается вырваться из оглобель и неуклюже гарцует, мотает головой и пыхтит; его толстые круп и зад кидает попеременно из стороны в сторону. Я снова вглядываюсь припоминая те колеи и этого, неистово бьющегося на бездорожье усталого мерина, и телегу, с наваленными в неё умным крестьянином кипами сена, и крестьянина, умеющего править: колеса телеги постоянно норовят съехать в сторону, по весеннему распутью на просёлке приходится выбираться с трудом; рядом с крестьянином на обозе сидим мальчонка, лет пяти, заботливо укутанный бабкой в пальтишко, и в её бабкин, серый и пушистый оренбургский платок; я знаю, что этот мальчонка на обозе - я сам.
В высокой дали, на небосводе не видно неумолимого в своей неотвратимости, размеренного качения небольшого, мутного солнечного диска , скользящего в июнь.

Златовласка


Уже три часа я сижу перед монитором, и, то и дело подправляю один мой тезис.
Как собирают пазл из разрозненных, дискретных частей, так и я пытаюсь составить все части, специально отобранного сложносочинённого предложения, которое бы выразило моё отношение к красоте. Одновременно, в предложении имеются черты сложноподчиненного предложения. Через глагольное выражение, поставленное в форме изъяснительного наклонения желания, я пытаюсь выразить мои чувства, характер и волю, чтобы проявился выпуклостью форм смысл. Таким образом, я занимаюсь некоторой глупостью, которую сегодня придумал для себя, чтобы отвлечься от плохих мыслей. Я обманываюсь внушением себе мысли о том, что я создаю шедевр. Я воображаю, будто занят очень серьёзным делом, которое для меня может оказаться некоторым лекарством от безделья. Я убеждаю себя, что это такая работа, которая очень важная и необходимая ни только для меня, но и для окружающих, ожидающих меня читателей, которым жизненно важно ознакомиться с содержанием моего будущего шедевра.
Мне грезится, что я могу помочь им найти смысл в их собственных жизнях, как минимум привести в порядок их сосредоточенность и понимание о том, что глупо тратить внимание, чтобы читать всевозможную и поверхностную периодику, в которой, то и дело пережёвывают старые новые факты из личной жизни, какой-нибудь светской львицы, или, о чём в действительности думал король поп-музыки прежде, чем решился приискать себе суррогатную мать для своего ребёнка. Мне хочется думать, что я получил себе шанс всех спасти, и самому стать добрым и честным. " Работа человека добрым и честным делает, по крайней мере, так утверждают классики, - есть шанс. Есть шанс. Мой шанс - bon chance - я не могу его упустить ", - такая мысль увлекает меня, я предвижу, как мой шедевр уже объединяет умы человечества и создаёт ощущение общности. Все начинают друг друга подбадривать и идут на работу, или на поиски работы. Только не многие из них помнят о том, что и сизифов труд, тоже вроде, как работа; и тогда, они уже никуда не идут . Они сидят себе дома в надежде, что появится в мире идея, чтобы бы удовлетворять их эстетическому чувству и, она возродит мысль о жизненном призвании, о творчестве.
Мне хочется всем все про это объяснить. Я начинаю думать, что у меня уже получается.
Но, в действительности, это не так. Я возвращаюсь к реальности, к монитору, к клавишам, к моему статусу безработного, и понимаю, что глупо думать, будто можно создать шедевр из одного, или даже из пары предложений, или даже абзацев, которые, пусть, и лаконичные по форме, но всё-таки недостаточно глубоки по содержанию, и, лишь, сообщают мне о том, что я слаб и сноб, стремящийся запечатлеть через какой-то там, никому неинтересный тезис своё, чётко обозначенное место, среди людей интеллектуальной элиты...
Ну, вот, кстати, и последнее, усовершенствованное высказывание о моём особенном, перенасыщенном интуицией эстетическом чутье:
" Моё эстетическое чутьё черпает своё вдохновение из эллинических, античных представлений о красоте, изменённых метаморфизмом представлений об изысканной распущенности, и отражённое в экстравагантных и эксцентричных, взбалмошных идеях, усвоенных мной из стиля барокко в одежде, рококо в интерьерах, куртуазности в обращениях, которые исключительно из премодерна и модерна отзываются во мне неприязнью и враждебным отношением к постмодерну "... Таким образом я пытаюсь протестовать против глобального, современного порядка.
Глупо, весьма глупо себя так вести, чтобы писать и переписывать никому не нужную фразу, лишённую практического смысла. К сожалению, на сегодня у меня нет иного занятия, чем можно было бы себя развлечь и отвлечь от грустных мыслей о том, что счёт за квартиру уже составлен в бухгалтерии квартирного товарищества и готовится к отправке, чтобы урочно попасть в мой почтовый ящик.
У меня нет иного дела, которым бы я мог заниматься пока она спит. Она - это рыжеволосая девушка восемнадцати лет, с которой я вчера случайно познакомился в городской библиотеке, но уже успел нагло и с опережением предложить ей поехать со мной на отдых в Ниду, на дюну, что на Куршской Косе. Она могла бы слёту парировать этот мой хуцпа, развязный и разящий остриём рапиры наглый выпад, но, лишь, запечатлела мой промах и не дала мне повода думать, будто я с моей дерзостью уже послан нах.

2.

Прошло две недели. Я нерегулярно видел её в библиотеке, но не разу она не взглянула в мою сторону. Я для неё не существовал, и, видимо, не только для неё. Ежедневно мне приходилось убеждаться в том, что моё существование под большим вопросом. " Прохожие на улице - вот верный критерий моей реальности ",- полагал я, и по долгу бродил по улицам улицам и переулкам, но все кто мне попадались навстречу, или не смотрели в мою сторону, или вдруг, как будто что-то неожиданно вспомнив, принимались рассматривать свои платья и костюмы, как бы желая удостовериться, что с ними самими, по крайней мере, всё в порядке. И это поведение прохожих ввергало меня в ещё большую тревогу. Доходило до того, что я стал всё более и более убеждать себя в том, что моё время близится к завершению, мои мысли начинали путаться, отчётливость сознания покрывалась неизвестно откуда навеваемой бледной пеленой. И тогда я шёл в библиотеку, чтобы ещё раз попытаться увидеть её. Каждый мой день начинался у закрытых дверей библиотеки. Я приходил за полчаса до открытия, иногда за час и даже за полтора часа. И в одиночестве ожидал, прячась от частого дождя, или от сильных порывов ветра под козырьком подъезда. Её образ не покидал меня. Она незримо, она всегда была рядом, запечатленная в моем сознании, как некий аффект, который так глубоко, как и всех психически помешанных, что его невозможно извлечь, от него не может быть избавления. Эта уже идея, которая потрясла моё существо, придавила собою раз и навсегда. Я пытался предполагать, с кем она может жить. Мне хотелось узнать, какая у неё может быть семья, какая у них обстановка квартиры. Мне виделись её родственники: отец, мать, бабушка. В воображении их вид представлялся мне очень отчётливо, или же в болезненных, нездоровых видениях всё именно так об этом казалось. Я даже подумывал, что откуда-то во мне проснулись все эти странные сверхспособности, чтобы уметь заглядывать то, чего я не знал, но теперь получал доступ, чтобы украдкой в них пробираться по моему желанию. И я пробирался в чужие квартиры, в чужие шкафы с одеждой, которая в них хранилась аккуратно сложенная на полках руками её матери, в костюмы и пальто расправленные на плечиках и развешенные внутри заботливыми руками её отца. Я рылся в этих вещах, мысленно перебирал эти одежды, коробочки с бижутерией, вскрывал косметички и пудреницы, так как будто знал об их существовании достоверно. Затруднялся сам себе признаться, что я в них искал: однажды я нашёл золотые часы её отца и долго крутил их в руках, раздумывая и мечтая о том, чтобы мне их подарили, как особенный знак благодарности и почтительности ко мне, за то, что я обожаю их дочь. Почему одержимость во мне проявлялась таким образом. Не уж то я неожиданно приобрёл все эти таланты к ясновидению и прозорливой интуиции, лишь, для того, чтобы копаться своими мыслями в чужих вещах, выискивая запахи прошлого в складках одежды, чтобы узнать, где хранятся секретные ключи, открывающие замки от её души? " - размышлял я, - и тут же предполагал, что она учится в колледже или даже в университете. Это обстоятельство мне очень нравилось и было лестно для моего самолюбия. " Она студентка, и поэтому, иногда, заходит в библиотеку, чтобы выбрать необходимые для оформления рефератов и докладов материалы. И тут же я проваливался в состояние глубокой подавленности и мучился от досады и осознания того, что произошло самое худшее: девушка, всё - таки догадалась и посчитала меня неадекватным и озабоченным ненормальным, что было очень близко к реальности. Мой организм не выдерживал одиночества и быстро портился, как портится суп, который с вечера сварили, но не поставили в холодильник. Я одевался в немодную и не из фирменных магазинов одежду, и внешней красотой я не мог блеснуть. Но однажды, когда девушка собиралась уходить и стояла у стола регистрации, я решился приблизиться. Выбрав на полке, первую попавшуюся книгу, я подошёл, чтобы её зарегистрировать. Находясь в метре от девушки, моё обоняние улавливало тонкий дурман, источавшийся из её волос. Девушка была чуть ниже меня ростом, одетая в плотнооблегающие джинсы, и светло-бежевую из тонкой шерсти кофточку; по её плечам, распадаясь на густые и пышные пряди, стелились не уложенные в косы кипы ярко-красных волос, и, концами достигали до нижнего края кофточки. Я поздоровался, назвав её по имени: " Здравствуйте, Златовласка! " - прошептал я так тихо, чтобы никто не смог услышать моих слов кроме нас двоих... Почему? Откуда я решил, что это её имя? Откуда мне было знать, что её именно так, когда-то назвали её родители. И я не угадал: " Добрый день, но я не Златовласка ", - произнесла девушка и улыбнулась. Очень приятно меня поразил её сегодняшний голос своими оттенками и мелодичностью. Я, ликовал. Мои мысли упорядочились. Чувство подавленности и беспокойного страха быстро рассеивались. В это же время за окном сообразно и моим чувствам яркие лучи солнца пронизали густые кучевые облака и, проникая в дневной свет, растворяли хандру и меланхолию, трусливо ускользающую по стенам и куда то вниз, под плинтус. В этот день я узнал, что мою знакомую зовут Надя. Прошло ещё две недели. Мы продолжали изредка видеться и иногда, одновременно покидая библиотеку шли, не спеша прогуливаясь по аллеи и разговаривали. Наши отношения почти не развивались, но я рассказал Наде, что женат, что не смог обрести счастья в браке. Она удивлялась и сетовала о том, что я не развожусь. Советовала мне развестись поскорее, но я объяснял, что не спешу разводиться, лишь, потому, что ещё не знаю, что буду делать, если разведусь. " " Зачем мне срочно разводится? " - отвергал я её посулы, - " Вы же не станете выходить за меня, если я стану свободным ", - предполагал я горячась, и, стараясь оправдаться, силился попадать в такт, чтобы ступать с Надей в ногу. Возникало неловкое молчание, от которого я сильно смущался. Мы некоторое время шли молча, не глядя друг на друга. Я смотрел в сторону края аллеи, оглядывал верхушки деревьев, топорщащиеся в разные стороны тонкие ветки и старался от неё не отстать и не сбиться... Мои мысли постепенно успокаивались и текли теперь плавно, размеренно. Спокойствие вливалось и заполняло меня рядом с этим хрупким и, грациозно шагающим маленькими ножками обутыми в тёмно-коричневые полусапожки, идеальным созданием, по крайней мере, такой мне представлялась рыжеволосая девушка Надя. Я ничего больше не хотел и не мог предложить ей тогда. Мной был забронирован двухместный номер в мотеле Prie Mariu, и мне нужна была попутчица и партнёрша для этой поездки. Это была авантюра и мой отчаянный шаг, но по другому я не мог себе представить моё существование. Неспособность, хоть что - нибудь изменить в моей ничтожной жизни убивала меня. Однажды Надя пожелала посмотреть, как я живу и я с радостью пригласил её. Чтобы немного посидеть на кухне и поговорить о литературе и о поэзии, я заранее обо всём договорился с О-Леной. Надю я убедил, что жена обещала не вмешиваться, и не будет против.
Мы зашли ненадолго ко мне и, расположившись на кухне, чтобы пить чай. В это время мать со всеми своими детьми ушла в комнаты. Чтобы нам не мешать они занимались своими делами. Теперь на нас никто не обращал внимания и не следил за нами, как и было условлено с О-Леной. Я ещё тогда не догадывался, что моей новой знакомой, захотелось не просто попить у меня чай и познакомиться с обстановкой моего проживания, она имела умысел, и, улучшив момент задумала показать мне особенную свою гордость - грудь.
Ничего про это не догадываясь, я предложил Наде стул со спинкой, а сам сел на старый табурет и включил электро-чайник. Мы молчали и ждали, когда вода вскипит. Незаметно я любовался формой её бёдер, одетых в облегающие джинсы, в те самые, в которых она была, когда я приблизился к ней в библиотеке, чтобы попытать счастья. Вдруг Надя мне подмигивает и тихо шепчет: " Я хочу тебе, кое - что показать ", - и сразу приподняла кофточку так, что её груди выскочили наружу вперёд, подобно двум юным козочкам. У меня перехватило дыхание: её белые груди приковали к себе всё моё внимание - они колыхались, как две порции желе. Я покрылся испариной и попытался спросить объяснений. Но только открыл рот, как Надя приложила указательный палец к губам, что могло означать только одно: " Молчи! Не единого писка. " Теперь и я уже в коридоре услышал тихие и торопливые, подобно кошачьим, семенящие шаги. Надя быстро одёрнула кофточку. Чайник закипел. На кухню вошла О-Лена. От неожиданного чувства стыда я чуть было не упал с табурета. Краска залила и Надино лицо. Её уши пылали. О-Лена могла бы догадаться о том, что тут что-то не ладно, будь она повнимательней. Но она только бегло взглянула на нас, а я воспользовавшись моментом, принялся разливать кипяток по чашкам.
- Здравствуйте, - прошептала Надя, - я не надолго. Мне нужна была... - Ничего, - я уже ухожу, - сказала О-Лена, проходя мимо в сторону окна. Девочки разминулись. Не задерживаясь у подоконника, О-Лена взглянула на уличный термометр через стекло, одёрнув занавеску, и тут же направилась к выходу.
- Мы все уходим, - многозначительно сообщила мне она, но выдержав паузу добавила, - на прогулку. Так, что можете общаться. Вам не помешают, - с недобрым ехидством, глядя попеременно на каждого из нас брызнула словами О-Лена и вышла.
По всему было видно, что она недовольна и очень раздражена тем, что ей удалось увидеть. Меня это обстоятельство ввергло в шок.
Но я был необыкновенным образом удивлён и беспрецедентно смелым поведением моей новой знакомой. " Да что у них в голове? " - изумлялся я, но вид пары её грудей не покинул моего разбуженного воображения.
... Она ввергла меня в ещё большее изумление своим исключительной смелостью. " Это зрелище, не для слабонервных ", - заключил я, дрожащей рукой набирая сахар из сахарницы и раскладывая его по кружечкам, - " как в боевике со Шварцнегером " - принялся припоминать я - " грудей - то там было не две - три! " Надя же сидела с видом непровозглашенного ликования.
Груди напоминали собою два очень тонких и длинных фужера, предназначенных для шампанского, но подвижные и раскачивающиеся, с закрученными вверх крупными, тёмными сосками без косточек.
" Какое - то наваждение. Никогда ни до, ни после ничего подобного не увидеть! ", - я сидел в оцепенении. С рябью и помрачением в глазах ошарашенно представлял себе её бесстыдство и груди, теперь размешивал, пытаясь растворить сахар.
Надя, придерживая тонкими длинными пальцами, задранную вверх кофточку, смотрела на меня так, как будто хотела увидеть меня, всего целиком срывающегося с места и ныряющего, в её бездонные, темно-синие озёра глаз, обрамлённых копьями ресниц.
Через мгновение, она уже казалась мне с её двумя гладкими заготовками из глины, неуместно однако топоршащаяся в мою сторону, с этой её парой влажных глиняных комков предназначенной мне гончару для ваяния драгоценной изысканной вазой, которую теперь я, замышляя о воплощении, не спешил задумываю запускать во вращение на гончарном кругу, но слегка надавливая на педель не и приводя в движение, ещё не подставляю свои ладони, под проскальзывание, которое по кончикам пальцев нежно заструится от её оснований к вершинам, по всем изгибам и закруглениям этих двух тонких кувшинов с узкими горлышками. Такою мистической вазой предстала передо мной Надя.
Никто в это время на кухню не шёл и я обратился, превратившись всем моим существом, в огромный и компактный слуховой аппарат. " Если хочешь можешь дотронуться ", - прошептала Надя заговорчески, пододвигаясь ко мне. Преодолевая нерешительность, я протянул руки и, провёл пальцами по её коже от основания к косточкам, которые появились и разбухли. Кожа у Нади очень белая и нежная, бархатистая. Приятное ощущение от её тепла на подушечках пальцев проникало в меня и затем, через ладонные части растворялось в моей пястной ткани, зыбкой дрожью
Чашки с чаем стояли на столе и остывали нетронутые, когда мы с Надей, заключив друг друга в объятия целовались. Как это произошло? Я не помню... Помню как ударил по всему телу электрический разряд, который на мгновение вырубил сознание. Я потерял зрение и, погрузился во мрак. Но уже через мгновение очнулся, объятый пылкой страстью.


Автор: Эжен Париж
Часы просиживания напролёт перед монитором - не безумие ли?
Чего я жду? - я сам затрудняюсь ответить на этот вопрос. Но у монитора можно спать, сидя на табурете, опершись локтями на стол, и, полуприкрыв глаза. Но, ведь, большинство так же поступает, - все те пользователи социальных сетей - они так же приходят в свои комнаты плюхаются на стулья и ждут. Ждут.
Ждут и спят. Полуприкрыв глаза, смежая веки - они дремлют и видят сны. Какие сны в том смертном сне приснятся, когда покров земного чувства снят? - так размышляю теперь, после Шекспира, Пастернака и я? - Потом они, видимо, вдруг просыпаются с чувством голода и думают о том, чтобы им съесть? А потом они вспоминают, о том, что лучше помучится голодом, но прилично выглядеть; иметь стройную фигуру. - " Ведь, в наш век перенасыщения продуктами питания выглядеть прилично и стройно нелегко ", - думают они. И, не смотря на желание сбросить лишний жирок бегут на кухню, чтобы приготовить бутерброд. Когда они готовят себе этот бутерброд, то уносятся мыслями обратно к монитору в надежде, что там что - то может измениться. - Все надеются, что когда они вернутся с кухни, держа в одной руке блюдце с печеньем, или с одиозным бутербродом, то в другой руке уже будет кружка с чаем, - не есть же в сухомятку! - Так думаем мы, ещё находясь на кухне, истерично открывая и закрывая дверцы шкафов, тумбочек, выдвигая полки, выискивая и вытаскивая необходимые вещи: кружку, ножик для масла, ложечку для сахара, ингредиенты для приготовления пресловутого бутера - колбасы, сыры, пачки с маслом. - Всё достали. Разложили. - " Ну, что ещё? Можно извлечь деликатесную оливку из баночки, которая на столе ", - соображаем мы, - " или очистить от кожуры длинным, острым ножом огурец, выращенный в польском парнике без посадки на грунт ". - Как это можно себе представить? - " Бежит по пластиковым, белым, дренажным желобам питательный растворчик, а огурчики своей корневой системой в нём купаются ", - представляем мы идиллическую картинку, совсем забыв про - то, что на мониторе может появиться сообщение, которое обязательно всё в нашей жизни изменит. И, вдруг, мы слышим сигнал о том, что про нас кто - то вспомнил. " Боже мой! Может быть, именно сейчас в нашей жизни что - то изменится ? " - успеваем мы помыслить, торопясь нарезаем тонкими дольками, типа, пластинками огурец, сыры и колбасы. Выкладываем их поспешая, сверху - слой на слой, венчающий наш грандиозный бутерброд. Чашка с чаем, тарелочка: всё в руках, - во всеоружии мы усаживаемся на стул поближе к монитору, успокаиваясь от всех перипетий связанных с кухней, и её атмосферой. - И плавно вплываем сознанием в интерфейс всемирной сети, работая челюстями, и, сосредотачиваясь на объект нашего познания.